В конце пятого курса, незадолго до экзамена по «военке», меня вызвал подполковник Петров и доверительно сообщил: «Как ты знаешь, вам, юношам, в июле предстоят месячные военные сборы. И только после них всем присвоят звание лейтенантов запаса... Надеюсь, и тебе», – сделав паузу, почему-то уточнил он, как мне тогда показалось, без особой надежды, хотя я был не самым плохим студентом. – «На сборы приедут студенты-медики из Перми, Свердловска и Челябинска. В последний день состоится строевой смотр, который примет командир дивизии, генерал. Каждая рота должна будет маршировать под строевую песню. Все, конечно, будут петь общеизвестное. А мы решили, что рота нашего института, в котором немало талантов, заслужила собственную строевую песню. Вот её и сочини! Как наш институтский поэт». (Это первое и последнее в моей жизни почётное звание я волок на себе с первого курса. Малоинтересную историю о том, каким ветром его надуло, рассказывать не стану). «А музыка?» – уныло поинтересовался я. «Уже готова!» – радостно констатировал подполковник и кивнул на «нашего институтского композитора» Витю Ерёмина, сидевшего здесь же в полной боевой готовности: с полуразвёрнутым баяном и пальцами на кнопках. Он вдохновенно сбацал свой незатейливый, но вполне бодрый маршевый мотивчик. «Ладно, попробую», – пообещал я. «Ты не пробуй, ты сделай!» – проникновенно попросил Петров. И совершенно некстати напомнил: «Опять же, экзамен не за горами...».
За два дня я навалял несколько куплетов, как положено, с припевом. Поскольку дальнейшие события завязаны именно на нём, цитирую: «Над нами небо распростёрто, / Для наших песен нет преград! / Идут студенты в гимнастёрках, / Идёт весёлый наш студбат!». (В смысле, студенческий батальон). Согласен: не Лев Ошанин и уж отнюдь не Борис Пастернак. Так ведь и музыка была, прямо скажем, не от Дмитрия Шостаковича.
Этот военизированный шлягер под аккомпанемент того же Ерёмина я исполнил худсовету в составе всего личного состава военной кафедры организации и тактики медицинской службы. И состав единодушно одобрил. Затем мой сольный концерт был дан членам партийного бюро института. Тоже с большим успехом. Парторг Лидия Яковлевна мне доверительно шепнула: «Экзамен у тебя в кармане!».
На сборах мы ежедневно маршировали под Витькину музыку и мои слова, добиваясь созвучия. Наступил день строевого смотра. На трибуне, мимо которой проходили будущие лейтенанты запаса, стояли командир дивизии и представители военных кафедр трёх мединститутов. Наша рота чётко печатала шаг, вцепившись в автоматы Калашникова. (Сейчас станет понятно, почему великое счастье, что без боевых патронов!). Припев песни пришёлся как раз на участок против трибуны. И я, коченея от ужаса, услышал, как мои однокорытники музыкально и очень отчётливо последнюю строчку припева проорали так: «...Идёт весёлый МАСТУРБАНТ!». Реакция трибуны мне известна от стоявшего на ней знакомого майора медицинской службы. Он резонно предположил, что у имеющих медицинское образование офицеров после услышанного ключевого слова совокупное артериальное давление вряд ли изменилось. Ибо на сколько цифр у одних оно резко упало, на столько же у других резко поднялось. А генерал с неподдельным любопытством спросил у нашего Петрова: «Идёт весёлый... кто?.. Что-то я не расслышал». «Наш студбат, товарищ генерал! – глазом не моргнув, отчеканил Петров слова первоисточника. – То есть, студенческий батальон». Генерал удовлетворённо хмыкнул. Тем всё и закончилось бы. Но нам предстоял второй круг. С тем же припевом!
Несмотря на полуобморочное состояние, я немедленно понял, что «завернуть подлянку» такого уровня и уговорить роту к ней присоединиться могли только мои многоумные друзья – коренной одессит Сенька и уроженец Тулы Игорь, выросший в детском доме и неведомо от кого получивший утончённый иронично-юмористический нрав. Вдали от трибуны я на весь строй прошипел: «Сенька, Игорь, зас...цы! Убью обоих прикладом! Пацаны! Вернёмся в Пермь – позабочусь: все девки будут звать вас весёлыми мастурбантами». Эта угроза товарищам по оружию, видимо, показалась не пустой. Во всяком случае, второй заход сопровождался пением уже строго канонического текста.
Тем же вечером на последнем построении в нашем стойбище-лежбище подполковник Петров орал так, что, казалось, палатки сворачивались сами. При этом злосчастное словосочетание с добавлением местоимений «ты» и «вы» он сладострастно втыкал в каждую фразу.
...Наша строевая песня, говорят, больше ни разу не исполнялась. Так, едва начавшись, проходит мирская слава...
... Мой друг Сенька больше тридцати лет живёт в Америке. А наш с ним друг Игорь через два года после окончания института случайно, нелепо и страшно погиб в какой-то деревенской бане. Душа за него болит до сих пор!..