Но первого сентября 1963 года мы, приступающие к учёбе одиннадцатиклассники, поняли, что Фима превзошёл самого себя. А дело было так.
Классы на торжественную линейку уже были выстроены, но она ещё не началась. И тут все увидели, как по лестнице, ведущей из города в наш находившийся в низине школьный двор, помахивая потёртым портфелем, вальяжно спускается человек в рыжей, курчавой, как у византийского купца, бороде. При ближайшем рассмотрении бородачом оказался ученик 11-го «Б» класса 29-й средней школы Фима! К тому времени почти никто из наших пацанов ещё и не начинал бриться. А Фима, как выяснилось, уже перестал. И умышленно не делал этого три месяца летних каникул, наглядно представив всем учащимся и педагогическому коллективу плоды своей цирюльниковской бездеятельности.
Надо ли говорить, что начало торжественной линейки было сильно задержано? Надо ли уточнять, что творилось в школьном дворе со всеми без исключения, от первоклашки до директора? Происходившее гармонично укладывалось в одно красноречивое слово – «шок»! Фиму, конечно, до уроков не допустили. Директор потребовал пойти домой и незамедлительно тщательно побриться. А до того «шоб в школу – ни ногой!». Классный руководитель, он же учитель физики и по совместительству тренер по штанге Василий Иванович, многие годы до нас проработавший в украинской школе, душевно сказал Фиме специфическую, но вполне доступную фразу: «Сходи по маму». Не имелось в виду ничего дурного, кроме того, что маму вызывают в школу (отца у моего приятеля не было). Характер Фимы не позволил ему пойти ни по одному из указанных адресов. Несколько дней он не посещал уроков, но демонстративно прогуливался по школьному двору во время перемен. Слух о бородатом ученике стал стремительно распространяться по городу. Дело приобретало скандальный характер. В воздухе явственно запахло новой модой среди школьников. А это, как ни крути, проблема если не политическая, то уж явно идеологическая. И раздалось неизбежное и трубное: «Где комсомол?! Почему он не реагирует?!» Понятно, горком ВЛКСМ в стороне уж никак оставаться не мог.
И собралось на заседание бюро горкома, на которое вызвали комсорга школы, комсорга класса и самого Фиму. Вопреки опасениям, он пришёл. В костюме, в белой рубашке с галстуком. Ну и, конечно, в бороде, тщательно причёсанной и даже сдобренной одеколоном «Шипр». Его вкупе с комсоргами долго и от души песочили. Приводили всевозможные неотразимые аргументы, свидетельствовавшие о Фимином инфантилизме и склонности к выпендрёжу, а также о безответственности и попустительстве со стороны его комсомольских поводырей.
В конце концов, слово предоставили самому виновнику торжества. И Фима не посрамил отечественной поэзии! Он разразился стихами, специально им сочиненными накануне события. Последние две строки, если они были вписаны в протокол, следовало бы хранить вечно. Фима их продекламировал, как молодой Пушкин перед Державиным на полотне известного художника. Вот он финал тех исторических стихов: «Сам Карл Маркс, над «Манифестом» сидя, зазорного не видел в бороде!» После констатации этого неоспоримого исторического факта, да ещё изложенного высоким поэтическим штилем члены бюро, что называется, совершенно офонарели и надолго застыли с открытыми ртами. Фима удовлетворённо осмотрел поле битвы и дружелюбно сказал: «Ладно... Вы мне тут выговор лепите, а я пойду побреюсь...»
...Он, вне всяких сомнений, стал бы одним из блестящих русских поэтов. Но зимой 66-го года, на втором году службы в армии, по неизвестным причинам покончил с собой.
Несколько лет назад его друзья, по крохам собрав сохранившиеся стихи, издали небольшой сборник Фимы. Тираж был мал, а я находился далеко. Поэтому мне экземпляра не досталось.