Подобные командировки длились до полугода, начинаясь в мае и завершаясь обычно в октябре. Надо сказать, что командиры частей, куда поступали разнарядки на выделение машин с солдатами-водителями, стремились избавиться хотя бы на шесть месяцев от отнюдь не отличников боевой и политической подготовки. Кроме того, среди командируемых всегда оказывалось немало «дембелей», у которых долгожданный выход на гражданку откладывался на месяцы. Предугадать и понять их реакцию и связанное с ней поведение легко. Так что в целинных батальонах была та еще обстановочка... Потому офицерский состав туда отбирался особо закаленный. Командиры батальонов и даже рот в звании не ниже подполковника. Врачи – тоже кадровые офицеры, причем, не из госпиталей, а общевойсковые, не ниже майора.
Никогда не узнаю, как случилось, что в мае 74-го года меня прикомандировали в качестве единственного врача одного из целинных батальонов и эшелоном закинули с ним в Актюбинскую область. В тот год на ее громадной территории временно обитало семнадцать таких батальонов, шестнадцать из которых имели, как было принято, опытных военврачей-майоров и только один – лейтенанта-«двухгодичника». Когда командир, подполковник Михаил Тарасович Кривохижа, увидел меня, а потом узнал, что я не только «двухгодичник», прослуживший неполный год, но по гражданской специализации еще и психиатр, он пришел в неописуемый ужас и, убежденный трезвенник, похоже, готов был впасть в запой.
Очень скоро стало ясно, что у него были веские причины. Штаб батальона расквартировали в районном центре со странным названием Караулкельды, в нескольких десятках километров от города Орск Оренбургской области. А по казахстанской степи, на расстоянии от ста пятидесяти до двухсот километров друг от друга и от штаба, разбросали наши пять рот. Большинство их личного состава разместили в бывших кошарах и в условиях значительного дефицита чистой питьевой воды. Понятно, почему словосочетание «соблюдение санитарно-гигиенических норм» мне пришлось немедленно изъять из своего врачебного лексикона. И так же понятно, почему к концу второй недели нашей мирной страды в батальоне началась неминуемая в таких случаях серьезная вспышка дизентерии. Бороться с ней предстояло мне, психиатру, и единственному фельдшеру, сержанту срочной службы Ивану. Началась у нас с ним малосодержательная, но невероятно бурная жизнь. Истинная битва за урожай.
Без преувеличения, сутками на прикрепленной к нам громоздкой санитарной машине на базе ГАЗ-53 образца года так 43-го мы мотались по степи от роты к роте и вскоре дошли до такого состояния и внешнего вида, что стеснялись смотреть друг на друга. Мы неутомимо мяли животы советских солдат и с превеликим любопытством изучали продукты их жизнедеятельности на предмет консистенции и наличия крови. Других видов диагностики, включая самую главную – лабораторную, я был лишен. Чуть позже выяснилось, что ради отстранения от руля хотя бы на пару суток представители доблестного воинства пачками глотали слабительное и безжалостно расковыривали себе носы во имя добычи необходимой кровавой добавки. Однако же, и действительно больных набралось достаточно. А поскольку гражданская местная медицина вмешиваться в мои заботы отказалась, да и сил на это не имела, пришлось при штабе, в пустом классе выделенной нам школы, открывать полевой лазарет на 20 коек. Точнее, матрасов, которые лежали прямо на полу, но с полным комплектом постельного белья. Комбат потребовал у госпитализированных солдатиков всё обмундирование, включая сапоги, немедленно изъять. «Знаю я эту публику», – мрачно сказал он. Но как отберешь сапоги, если туалет на улице? Пришлось их оставить. А ведь подполковник Михаил Тарасович знал, что говорил!
В один из поздних вечеров, когда я, совершенно никакой от усталости, вернулся в штаб, меня вдруг вызвали в райком партии. В кабинете первого секретаря сидел он сам и председатель райисполкома. Оба эмоционально крайне взвинченные. Орать на меня начали немедленно и вполне слаженно. Смысл ора сводился к тому, что я в результате своей расхлябанности всех казахов, жителей мирного поселка Караулкельды, видимо, намереваюсь уложить в свой лазарет. Попутно мне поведали...
В разгар жаркого дня двенадцать выздоравливающих надели сапоги и в когда-то белых нательных рубахах и кальсонах, построившись в колонну по три, с песней «Наша рота – эх, пехота» четко промаршировали в центр поселка непосредственно к бочке с пивом. Коего и выхлебали на всю имевшуюся у них наличность, фактически оставив всех стоявших за ними в очереди жителей с минимальным количеством пива, но, возможно, с приличным числом палочек Флекснера – возбудителями дизентерии. «Лейтенант, ты понимаешь, что это граничит с преступной халатностью с твоей стороны?» – спрашивали меня. Я еле держался на ногах, у меня едва ворочался язык... Сил хватило только на вопрос: «С чем граничат действия продавщицы пива, которая, вместо того чтобы вызвать наряд милиции, невозмутимо продает свой бодрящий напиток мужикам в сапогах и кальсонах?» Ответственные партийно-советские товарищи неожиданно для меня приумолкли, как-то призадумались. Не исключено, что им пригрезился этот вопрос в устах районного прокурора, «если что, если вдруг». Очень может быть, они подумали о том, что степень их ответственности за дуру-продавщицу может оказаться равнозначной степени моей ответственности за «обезбашенных» солдатиков. Времена, как и нравы территории, где проходили описываемые события, тогда были весьма специфичны. Потом начальство, наконец, обратило внимание на то, что я из себя в тот момент представлял, дружно вздохнуло, слаженно безнадежно махнуло рукой... Секретарь полез в сейф, достал бутылку коньяка и три стакана.
Вспышку мы с фельдшером Иваном ликвидировали недели через две после этого инцидента. Потом, позабыв о почти десятилетней разнице в возрасте, о чинах и званиях, а, помня только об общем, благополучно завершенном профессиональном деле, мы с ним и заветной канистрой с еще плещущейся в ней особой жидкостью, на которую многие не раз покушались, заперлись на полутора суток в нашем бывшем лазарете. И комбат приказал беспокоить нас только для того, чтобы из пищеблока еду передать.
...На торжественном собрании, посвященном подведению итогов деятельности нашего батальона, многих наградили почетными грамотами. Мне единственному вручили именные часы. От имени командования, райкома партии и райисполкома! Среди поздравлявших меня причастных к этой истории обитателей поселка Караулкельды отсутствовала только продавщица бочковым пивом.