Словом, поняли мы, что явно не туда попали и пора перекочевывать. А тут случай свел меня с представителем Карелии. Ну, не стану же я сейчас в карельском журнале приводить те давно затасканные метафоры об этом крае, что тогда мне немедленно вспомнились на Алтае? Решили перебираться. Списался я с республиканским Минздравом. Была мне назначена аудиенция с предупреждением: на трудоустройство в Петрозаводске не надеяться, но зато замечательный город Сегежа давно и остро нуждается в психиатре с параллельным исполнением функций нарколога. И я нисколько не должен сомневаться в том, что работой, особенно по второй специальности, загружен буду «выше крыши». (Легко догадаться, что впоследствии этот прогноз сбылся полностью).
Так что в самом начале 1977 года, скрыв от начальства истинные свои намерения, взяв часть отпуска, рванул я в город Петрозаводск. При мне был наш самый новый чемодан – из светло-коричневой кожи, на ремнях. В нем лежало все необходимое, включая паспорт, копии диплома и трудовой книжки, а также, что принципиально важно для дальнейшего рассказа, билет члена КПСС. В Москве до отхода, по-моему, курсирующего с момента создания железной дороги скорого поезда № 16 «Москва-Мурманск» оставался целый день. Сдал я чемодан в автоматическую камеру хранения, набрал свой излюбленный код – год восстания декабристов, – отметил объявление, висящее над проемом моего блока ячеек, чтобы потом не заблудиться среди тысяч им подобных в необъятном подвале Ленинградского вокзала, и отправился себе...
За час до отъезда подошел к своей ячейке, набрал положенные четыре цифры... Не открывается. И тут я вспомнил, что забыл! Забыл запомнить номер самой ячейки. Но зрительно не сомневался, что пытался открыть ту самую. Не теряя времени, помчался в милицию. Дежурный «старлей» проникся сочувствием и пошел со мной разбираться, прихватив универсальную «открывашку». Вскрыл ячейку, в которой мирно покоились чужие вещи. Я выдвинул смелую версию: кто-то, подглядев код, умыкнул мой новенький чемодан. Милиционер же заверял, что я перепутал блок. Тогда я обратил его внимание на объявление над проемом. Он живо поинтересовался, кем я работаю. Узнав, что психиатром, удовлетворенно сказал: «Примерно так я и думал!» И провел меня, потрясённого, по проемам, над каждым из которых висело однотипное объявление. «Через две недели будет контрольное вскрытие давно не открывавшихся ячеек. И твой чемодан вышлем. Устроишься – сообщи куда». Что было делать? Хорошо, деньги при мне остались. И поехал я с пустыми руками на встречу двух высоких договаривающихся сторон.
У заместителя министра здравоохранения Карельской АССР я появился в точно назначенное время. Уже больше тридцати лет прошло
с того дня, но до сих пор не знаю, почему он меня в первую же минуту не вышиб из кабинета. Поскольку предстал пред ним хоть и умытый, но небритый, в несвежей рубашке и мятых брюках тридцатилетний человек, стыдливо оставивший в приемной сетку-авоську с неприкаянно болтавшимися в ней зубной щеткой и мыльницей. Я был сочувственно и с пониманием выслушан. Думаю, поспособствовало то, что даже внешне на алкаша я все же никак не тянул, а Сегеже психиатр и нарколог, действительно, нужны были до зарезу. И отказаться от работы там мне уже не позволяли элементарные нормы приличия: республиканский чиновник достаточно высокого ранга, вопреки всем, казалось бы, очень сомнительным обстоятельствам, меня принял и всему поверил на слово.
Так что вернулся я домой и начал процедуру восстановления паспорта, партбилета и увольнения. За утерянный билет меня выволокли на заседание бюро горкома партии. И на нем секретарь по идеологии товарищ Гусев, глядя теплыми глазами Феликса Эдмундовича, с металлоломом в голосе сообщил, что я вполне достоин исключения из партии. Поскольку даже на фронте вражеская пуля вначале пробивала партбилет, а уж потом сердце коммуниста. И тот, будь его воля, не задумываясь, поменял бы их местами. А я... В чемодан... Да в камеру хранения... Подобная логика меня не только не удивила, но даже вызвала определенное понимание: тогда, как и все коммунисты, я фетишизировал картонку с фотографией и несколькими листочками для отметки уплаченных взносов, называемую партбилетом. Можно было безнаказанно потерять любой личный документ, но только не его. Кара за это была неминуемой и считалась заслуженной и справедливой. Однако члены бюро в тот раз исходили, в основном, из сугубо практических соображений: при значительном дефиците в городе врачей не хотели терять сразу двоих. Тем более что одна была главным врачом городской стоматологической поликлиники, а второй возглавлял диспансерное отделение психиатрической больницы и был одним из очень немногих в Алтайском крае, кто, помимо всего прочего, вел лечебный гипноз и сексологический прием. Проголосуй они за исключение из партии – и кто меня в ближайшие несколько лет принял бы на работу в другом месте? Это ж было сродни уголовному приговору для беспартийного! Но обошлось. Видимо, постыдились деформировать жизнь врачам, которые четыре года работали от души. Занесли в учетную карточку строгий выговор (тоже не подарок) и со скрипом дали добро на оформление нового партбилета и увольнение.
22 апреля 1977 года, в день традиционного Ленинского коммунистического субботника, приступил я к обязанностям психиатра в Сегежской центральной районной больнице. А о моем чемодане не было ни слуху, ни духу. И в том, что его украли, сомнений уже не оставалось, и все с этим смирились.
Через три месяца на партийном собрании с меня за хорошую работу единогласно досрочно сняли выговор. Еще дней через пять после этого в багажное отделение железнодорожной станции... прибыл мой чемодан! В целости и сохранности. Со всеми рубашками, носками... И со всеми документами! То ли в Москве на вокзале забыли про график вскрытия ячеек, то ли кто ответственный за это надолго запил – не знаю. Но факт оставался фактом: у меня на руках оказались два паспорта и два партийных билета. Моя ироничная жена тут же ехидно поинтересовалась, не намерен ли я платить взносы по каждому из них.
Много разных событий происходило со мной с тех пор... Но я всю жизнь буду изумляться тому, что некоторое время документально имел двойное советское гражданство и был – невиданное дело! – дважды коммунистом.
...До старшего лейтенанта привокзальной милиции я дозвонился, чтобы поблагодарить. Ему только-только присвоили капитана. А вдруг за найденный мой чемодан?