Короче, светило, в нашем понимании, несметное количество денег! Так почему бы не получить зарплату ещё за два дополнительных месяца? Вот мы, оставив дочь моим родителям, и заявились раньше срока. Но нам чрезвычайно обрадовались: мало того, что ощущался значительный дефицит врачебных кадров, так ведь еще июнь – разгар отпускного периода. По причине чего городская медицина летом обычно пребывала в полуобморочном состоянии. Мы оказались весьма желанны! Только никто понятия не имел, куда нас селить. Квартиру планировали выделить к середине августа (так и случилось). А пока выбрали нетривиальный вариант: засунули меня с женой на временное жительство непосредственно в психоневрологический диспансер, выделив большой кабинет. Сейчас мы на такое, разумеется, ни за что не согласились бы. А тогда... В наши двадцать пять... Всё казалось необычным, романтичным, приправленным уверенностью в том, что «будет о чем вспомнить ближе к старости». Точно! Есть что вспомнить...
С первых же дней нашего проживания необычайно живой, но ненавязчивый интерес к нам стала проявлять единственный в диспансере медрегистратор Лидия Петровна – женщина лет сорока пяти, столь же добрая и бесхитростная, сколь и весьма недалёкая, всегда простоволосая, с грубоватыми чертами лица без малейших следов косметики. Она отличалась повышенной общительностью и явно страдала от одиночества в своей регистратуре. С больными-то не очень могла общаться, учитывая и краткость контакта, и, понятное дело, специфичность того, что они могли наговорить. Появление семьи, которая, так или иначе, вынужденно каждодневно была на виду с некоторыми деталями своего быта и взаимоотношений, оказалось для Лидии Петровны поцелуем судьбы. Как я вскоре понял, она была создана для проживания в большой коммунальной квартире. Буквально в первый же день по личной инициативе сообщила, что уроженка этих мест, имеет двух взрослых детей и мужа – «дальнобойщика».
И стала Лидия Петровна за нами не только наблюдать с превеликим любопытством, – повторяю, вполне деликатно, – но и регулярно делиться по телефону своими наблюдениями, видимо, с кем-то из подруг. Порой врачи и медсестры невольно слышали фрагменты этих сводок «от Советского Информбюро» и независимо друг от друга уверили нас с женой, что сведения не носят характера сплетен или злословия, а представляют собой исключительно доброжелательный репортаж об увиденном и услышанном. Так что мы решили не пресекать. Пускай себе...
Из общих воспоминаний и впечатлений, связанных с Лидией Петровной, особенно выпукло всплывают в памяти некоторые совершенно конкретные.
В один из вечеров, когда в диспансере, кроме меня, ведущего прием, и моей медсестры, уже никого не было, Лидия Петровна попросила разрешения уйти домой на полчасика раньше. «Понимаете, сегодня сам приехал!» – сообщила она с большим уважением к событию. Я ничего не понял: «Сам – это кто? Это имя?» «При чем тут имя? Муж!», – растолковала мне регистратор. Я опять не понял: «А что, должен был приехать не он? Или не один?» Теперь не поняла она. И повторила: «Сам – это муж». Потом всё же уточнила: «У нас жена мужа часто называет «Сам»». Я с удовольствием пересказал этот диалог жене, и она недели две меня иначе и не называла.
Как-то, проходя мимо регистратуры, я в очередной раз увидел Лидию Петровну стоящей ко мне спиной с телефонной трубкой в руках. Внутренний голос подсказал, что речь опять идет обо мне. Не удержавшись от искушения, притормозил. И чётко услышал пару безобидных подробностей из моей повседневной бытовой жизни, а затем – сказанную с восторженным придыханием фразу: «Своими ушами слышала! Он назвал ее “дружок”!!!» Мне осталось только мысленно констатировать, что это чистая правда, и удивиться: где и когда существительное, предназначенное для сугубо внутрисемейного пользования, я сумел употребить по адресу жены настолько громогласно, что оно, надо полагать, через пару часов станет достоянием половины города.
Подобное обращение к супруге, видимо, настолько потрясло коренную алтайскую женщину, что ее почтение ко мне, перемешанное с трепетной симпатией, просто вышло из берегов. И вплоть до моего призыва в армию, помимо прочих знаков уважительного внимания, она ежедневно строго выполняла ритуал: в начале приема, принося карточку первого больного, заботливо спрашивала: «Вы сегодня как сами себя чувствуете?» И я неизменно серьезно отвечал, что сегодня я сам себя чувствую вполне прилично.
Когда меня призвали, главврач и коллеги сожалели, что на два года лишаются врача, не получив замены. И только медрегистратор Лидия Петровна искренне скорбела, как о личной утрате.
Когда после возвращения меня назначили заведующим диспансерным отделением уже психиатрической больницы со стационаром на 120 коек, коллектив отнесся к этому спокойно и деловито. И только медрегистратор Лидия Петровна радовалась откровенно и долго.