...К моменту моего поступления в 1964 году на лечебный факультет медицинского института на кафедре психиатрии произошла смена заведующего. В отставку был отправлен профессор А., довольно известный тогда учёный. Не только в силу возраста – ему было хорошо за восемьдесят, – но и по причине расплодившихся «тараканов» в мозгах. Профессор стал официальным консультантом, что всех вполне устраивало, поскольку клиницистом он был незаурядным. На заведование избрали доцента Г. При этом А. и Г. друг друга «терпеть ненавидели».
Я, первокурсник, стремившийся стать врачом исключительно ради психиатрии и психотерапии, регулярно видел А. в кафе «Дружба» – излюбленном месте студентов-медиков и, как оказалось, самого профессора. Он несколько раз в неделю приходил туда в обеденное время, садился за незанятый столик, снимал под ним обувь и заказывал лошадиную порцию чёрного кофе, которую требовал приносить исключительно в бульонной чашке. И мог сидеть часами, периодически погружаясь в дрёму. Об этом человеке я наслушался массу живописных баек. Несколько раз порывался подсесть к нему и завести многоумную беседу о психиатрии и возможном моём будущем в ней... Но официантки отговорили, поскольку ни просто сидеть с кем бы то ни было за одним столиком, ни тем более беседовать у профессора не принято. Я правильно решил не пытаться донимать его своим юношеским тщеславием. Так мы и не познакомились, о чём искренне сожалею.
Решающая схватка между А. и Г. состоялась в 1970 году на заседании учёного совета института, в повестке которого значился отчёт кафедры психиатрии. Интрига состояла в том, что возглавлять эту кафедру традиционно и по существовавшему положению должен был учёный в звании профессора. Не знаю, как теперь, но в те времена полноценным профессором считался только доктор наук. Г. же был доцентом, к.м.н., что в переводе с русского на русский означает «кандидат медицинских наук». Он прилагал неимоверные усилия к защите докторской, которая была давно написана, но почему-то никак не проталкивалась. Незадолго до дня отчёта Г. получил из Москвы на свою диссертацию не самый позитивный отзыв с массой замечаний и предложением кое-что переосмыслить и переделать. Времени на это просто не оставалось. И тогда, как конфиденциально сообщил аспирант кафедры Ваня Обросов, доцент буквально накануне судьбоносного для него заседания облачил свой научный труд в другую обложку и ценной бандеролью, наобум Лазаря, отправил в Ленинград.
Остальное знаю от завкафедрой судебной медицины Бориса Семёновича Касаткина, члена учёного совета и очень тепло относящегося ко мне человека. Объясню, почему тепло. Творческий человек Борис Семёнович получил в 69-м году партийное поручение временно стать по совместительству продюсером и обеспечить съёмку и выпуск как минимум на институтский экран документального фильма о славных буднях студентов нашего вуза. Получасовая киноэпопея была сварганена в кратчайший срок, а проникновенный закадровый текст к ней навалял я. (Если отрешиться от моего ёрничества, лента получилась очень даже неплохой, и мне за неё не стыдно). Наш опус стал, как теперь сказали бы, рейтинговым, его куратор получил публичную благодарность ректора и всей институтской общественности, а я от куратора – товарищескую привязанность, которой очень дорожил. Поскольку Борис Семёнович был человеком острого ироничного ума и необычной судьбы, в том числе – фронтовой.
Так вот, с его слов, отчёт Г. шёл достаточно гладко. До вполне ожидаемого и, конечно же, заданного сакраментального вопроса о состоянии дела с защитой докторской. Совершенно не застигнутый врасплох доцент чётко отрапортовал, что, дескать, на сегодня его докторская диссертация принята к предварительному рассмотрению ленинградским научно-исследовательским психоневрологическим институтом имени Бехтерева (и тогда, и теперь – авторитетнейшим научным учреждением).
Головы членов учёного совета удовлетворённо закивали. Кроме одной. И принадлежала она, легко догадаться, профессору А., который до той минуты, казалось, мирно спал, что присутствовавшие воспринимали как должное и неизбежное. Но вдруг совершенно некстати для Г., он встрепенулся и всенародно доказал: старый опытный психиатр, будто бы спящий, часто при этом отнюдь не дремлет. И чётко воспринимает всё для него значимое. Профессор попросил слова и одной фразой уведомил глубокоуважаемых коллег, что «на сегодня единственной инстанцией, принявшей к рассмотрению докторскую диссертацию заведующего кафедрой психиатрии Г., является городская почта!». После чего, не сославшись на источник столь точной информации, сел и немедленно, как опять показалось, уснул. Скандал разразился знатный!
...Через очень короткое время профессор А. незаметно, в присущем ему полудремотном состоянии, от почётной должности консультанта был отстранён... Доцент Г., напротив, остался заведовать кафедрой. Так и не знаю, защитил ли он в конце концов докторскую и стал ли профессором...
А его диссертация была, как утверждали знающие люди, вполне достойной, посвящённой проблемам медицинской психологии, на которую в те времена должного внимания не обращали. И вообще доцент Г. обладал нетривиальным мышлением психиатра. Но среди его позорных, на мой (и не только мой) взгляд, недостатков присутствовал один, после сталинского «дела врачей» крайне непопулярный в 50-х – 60-х годах – утробный антисемитизм. Не клевещу – по себе знаю! Ну, и какие отношения у доцента Г. могли быть с профессором А., евреем во всех мыслимых поколениях?
