Небольшой украинский город, где я рос и учился в конце 50-х – начале 60-х годов прошлого века, располагал своим приличным медицинским институтом. А во всех советских ВУЗах того времени чрезвычайно ценились студенты-спортсмены и студенты-мастера художественной самодеятельности. У медиков моего города второй показатель был не очень высок. Ну, не хватало певцов-актёров-чтецов-танцоров среди будущих терапевтов-педиатров-хирургов-гинекологов... Обидно было ректорату, парткому... И буквально не находил себе места институтский комитет комсомола. В конце концов, нетрадиционно мыслящие комсомольцы пошли по нетривиальному пути. Посредством крайне редко применявшегося и очень неодобряемого тогда анкетирования выяснили, кто из учащихся выпускных классов города планирует поступать в мединститут, и есть ли среди них таланты, регулярно появляющиеся на конкурсах художественной самодеятельности. Этим ребятам в случае их согласия в статусе «наши будущие абитуриенты» поддержать институтскую художественную самодеятельность давали смутные авансы на особо благоприятное к ним отношение приёмной комиссии.
Так ушлые и дошлые студенты-комсомольцы вышли на наш 11-й «В» класс 29-й школы, где пятеро моих одноклассников в качестве вокально-инструментального ансамбля без названия завоёвывали какие-то места на каких-то смотрах. Вокальная составляющая всеми признавалась вполне по тем временам приемлемой для школьников. А инструментальная часть была представлена баяном и семиструнной гитарой, на которой исполнялись четыре аккорда. Врачом собирался стать (и стал великолепным невропатологом!) лишь один из пятёрки – мой друг Лёнька. Остальные решили его всемерно поддержать. Я тоже вожделел медицину. Мечтал покуситься на психиатрию с целью через неё овладеть конкретно психотерапией. При этом между делом написал штук пятьсот рифмованных строк. Штук двести из них послужили текстами к самодеятельным песням на музыку другого моего друга, тоже участника ансамбля, Виталика, знавшего и обеспечивавшего упомянутые четыре гитарных аккорда. Потому, я, к моей радости, а также гордости и надеждам папы с мамой, в качестве школьного пиита был приторочен к мутной программе «будущий абитуриент».
Наш единственный со студентами концерт прошёл под грифом «шефский» в мужской исправительно-трудовой колонии. Для нас это было необычно и романтично.
Едва попав на территорию учреждения, которое, по представлению властей, было не столько трудовым, сколько исправительным, мы восхитились громадным лозунгом, искусно написанным, разумеется, на кумаче: «Позор тому, кто, отбыв свой срок наказания, вновь попал сюда!». Лозунг, судя по размерам исписанной ткани, адресовался, видимо, немалому числу обитателей той колонии. «А ведь, действительно, позор! – Задумчиво сказал мой друг Лёнька, не только солист ансамбля, но и капитан школьной команды КВН. – Почему именно сюда? Других, что ли, колоний мало?!».
Клуб забит был до отказа. Ручаюсь, что никого насильно не сгоняли. Во-первых, для зэков концерт «с воли» был редким событием. Во-вторых, в нашу концертную бригаду входила девичья танцевальная группа, которую все, кому надо, тут же заприметили и о которой, кому следует, тут же отрапортовали. Так что танцевальный номер обещал стать гвоздём программы.
В ожидании своего поэтического монолога я торчал за кулисами в маленьком пространстве, имевшем небольшое оконце. Вдруг услышал странный скрежет. Оглянулся. За оконцем зэк неведомо для меня чем совершал энергичные взмахи по периметру стекла. В считанные секунды оно выпало. В проём пропихнулась голова, приветливо мне подмигнула и деловито осведомилась: «А танцорки ваши переодеваться здесь будут?». Узнав, что уже и переоделись, и не здесь, выразила своё глубокое разочарование в кратких словах, хорошо известных даже на воле и даже мне, начинающему поэту-романтику и лирику.
Нашу коммуникацию прервал дружный и длительный хохот зала. Оказалось, студент на сцене вдохновенно исполнял очень в те годы популярную, благодаря культовому певцу и киноактёру Марку Бернесу, песню, имевшую рефрен: «Я пою эту песню тебе, человек беспокойного счастья!». Не знаю, кто подбирал репертуар нашего концерта, но граждане заключённые вмеремешку с товарищами офицерами и солдатами из охраны буквально рыдали и валялись от восторга. Номер был оценён искренне и радостно.
Потом был долгожданный девичий украинский танец, содержавший множество лихих кружений исполнительниц вокруг своей оси. А если принять во внимание, что танцовщицы были в широких, легко развевающихся юбках... Да учесть, что в те времена не существовало не только колготок, но даже самого этого слова в лексиконе всех народов Советского Союза... Легко представить себе неистовый восторг зрителей. Танец вызывали на «бис» трижды! Из моей памяти начисто стёрлось, как спели одноклассники... Что я читал... Чётко помню только одно: шефский концерт имел феерический успех. Провожая нас за ворота, начальство благодарило, приглашало приезжать ещё. Но деликатно намекало на желательность исключительно мужского состава будущей концертной бригады.
...На том творческое содружество с мединститутом и завершилось. Впоследствии легко выяснилось, что приёмная комиссия о нас, разумеется, и слыхом не слыхивала. Лёнька в мединститут нашего города поступил исключительно благодаря своим знаниям. Я обоснованно побоялся не вписаться в существовавшую тогда процентную норму евреев, зачисляемых в медицинские ВУЗы Украины. Потому благоразумно отвалил к тётке в Пермь. И, как свидетельствует сегодняшний день, в тамошний мединститут тоже поступил...
... Виталик и Лёнька и сегодня мои самые близкие друзья. Уже 53 года! Хотя встречаемся, к сожалению, очень редко. Дружат между собой наши жёны, в отличных взаимоотношениях наши дети, хорошо знают друг о друге наши внуки... А с остальными участниками того школьного вокально-инструментального ансамбля, давно гражданами Америки, мы поддерживаем регулярную связь по Интернету (будь он благословен!).